Это сложное слово свобода
Нерядовой драматургический материал – воспоминания Елизаветы Водовозовой, пансионерки «института» благородных девиц в Смольном – стал основой эпического зрелища, которое начинается как архаичный семейный роман, а превращается в обжигающе актуальный нонконформистский театр – о том, как выдавливать из себя раба.
Вначале были амуры – застенчиво игривое знакомство;
он замялся, прежде чем открыть ей «секрет», она этим колебанием возмутилась: уж не мовешкой ли, безнравственной девицей-доносчицей, он её считает? Обещанный секрет – бал, зачин грядущего супружества девушки из небогатой дворянской семьи Александры (Мария Рыщенкова или Анна Тараторкина) и помещика Николая (Денис Баландин).
Зал заполняет густой, басовый, протяжный фолк-рок (композитор спектакля – Дахалэ Жамбалов) – в исполнении фантасмагорического бэнда. Привет иных миров передают и гигантский чёрный ворон, и усечённая, мутировавшая мебель, спорадически торчащая из будто заржавевших от времени стен:
Сойжин Жамбалова колдовски сплетает театр реалистический и театр мистический.
Семейная жизнь героев, в которой оказалось мало радости и много детей, горя, смертей, пролетает в ускоренном сценическом времени,
как вихрь.
Уже после спектакля прочёл в Википедии, что за 20 лет Александра Степановна Гонецкая рожала 19 раз, выжили 16 детей, к 1848 году остались в живых только 12.
Скорбный счёт умерших детей под удары колокола становится ещё одной музыкальной композицией, могущей напомнить ShortParis
(в других музыкальных темах слышны неожиданные цитаты – «Прощание с Родиной» Огинского, моцартовская «Лакримоза»; я был бы рад заиметь саундтрек Жамбалова в своей фонотеке). Оплакать кого-либо вряд ли удастся – на все 20 лет, до смерти Николая Григорьевича Цевловского, отводится не больше четверти часа; имена живых и мёртвых – это буквы видеопроекции, жизнь и смерть – как чехарда, бесконечное перемещение людей и поколений. В театре – прекрасный повод для пластической игры: хореографа Марию Сиукаеву справедливо назвать автором многофигурной пластической партитуры, и сложной, и грациозной.
Среди выживших остаётся маленькая Лиза (Антонина Писарева или Варвара Пахомова), но в первом действии это ещё не главная роль; доминирует тут мать, загрубевшая, ожесточившаяся от постоянной нехватки средств (и общей с трудом выносимой тяжести бытия). И то, как отправляет она сына Андрея (Максим Заболотний) в кадетское училище – из благого желания дать образование и обеспечить будущность – выглядит наказанием; потому что зла на весь свет. В первом акте – история Васьки (Александр Трачевский), крепостного музыканта-самородка, которому повезло быть удачно проданным.
И история Нюты (Яна Палецкая), Лизиной старшей сестры, которой не повезло с замужеством: сцена домашнего изнасилования («Молчать!») не натуралистична, но жестока; один из ударных эпизодов первого акта.
Как и уход няни (Татьяна Весёлкина) в другой мир – в диалоге с теми, кто давно уже там, и танце, в котором призраки водружают на голову венец.
Визуальная, музыкальная, стилевая причудливость – то, на что реагируешь в первом действии (почему, оформляя текст, я и злоупотребил иллюстрациями); удивление от формальных находок (художник – Натали-Кейт Пангилинан, видеохудожник – Егор Харламов, режиссёр изобретательных анимационных фильмов и обладатель приза кинофестиваля «Короче») – без особого эмоционального подключения. Ретро-свет вызывал славные ассоциации с «Фанни и Александром» Бергмана; и в целом я с вежливым уважением смотрел семейный роман на историческом фоне.
Тем более ошеломляющим оказался второй акт, радикально отличающийся от первого,
притом, что актёры – те же (в спектакле у каждого исполнителя по несколько ролей), и стиль, в целом, тот же, но место действия (не нищее деревенское поместье, а Смольный), ритм, бунтарская энергия, сменяющая созерцательное настроение первой части – новые.
В РАМТе знают толк в инсценировках романов – если вначале «История одного детства» кажется не самой близкой, но всё же родственницей постановки Марины Брусникиной «Лето Господне», то в финале оказывается родной сестрой политического по сути спектакля Алексея Бородина «Душа моя Павел».
Только когда увидишь «Историю» целиком, понимаешь, что первый акт – развёрнутый пролог;
круговерть крепостничества – с дурными браками, неволей, повязывающей и господ, и холопов, со сформулированным Андреем Вознесенским ощущением «Российская империя – тюрьма» – необходимое введение. Которое, наверное, можно поджать: на премьере первый, полуторачасовой акт был всего на десять минут короче второго.
Во втором акте Лиза попадает в Смольный – пансион по воспитанию благородных девиц, в определённых аспектах не слишком отличающийся от тюрьмы. Закрытое казённое учреждение – элитная школа без отопления и скуднейшим питанием – зеркало империи. Отчего среди действующих лиц есть и император Александр II, Освободитель (отмена крепостного права – глобальный триггер локальных перемен в умах и порядках), и верный слуга государев, генерал Гонецкий. Представитель одной властной ветви наступает на хвост зарвавшихся представительницам другой – строит школьный состав надсмотрщиков. Жамбалова вместе с автором инсценировки Марией Малухиной вычленяет из литературного первоисточника модель всеобщего подчинения, по которой это пространство и живёт,
только посмей не уважать начальство.
Некоторые иногда осмеливаются.
Начинается же вторая часть обманчиво спокойно – с забавного живописания девичьего быта;
щебетание про обожание, милые перепалки,
хорошая учительница (мадемуазель Верховская – Дарья Рощина или Диана Морозова) – плохие классные дамы. Но они действительно плохи, не потому что компания юных воспитанниц (Полина Каленова – самая смешная и самая влюблённая пансионерка Ивановская, Яна Палецкая, Марианна Ильина, Мария Денисова – прекрасный ансамбль) в штыки воспринимает строгость.
Татьяна Матюхова пугающе убедительно играет мелкого монстра – воспитательницу мадмуазель Тюфяеву, серую, ограниченную, ядовитую ханжу; не единственное, но значимое лицо и старой, и новой России. Болезненная полячка Фанни, читая письмо от матери, мелом рисует на маленькой классной доске знак бесконечность:
дистиллированные отчаяние и обречённость.
Фанни Голембиовская рано умрёт от скоротечной чахотки – это сильнодействующая сцена: кукла в руках кукловодов уводит девушку в пустоту закулисья. Но «История одного детства» – не романс в миноре; другие девушки остаются жить – и, как бы сомнительно это ни звучало, бороться.
В определённый момент смирная Лиза – главная героиня второго акта – решает взять звание Отчаянной: грубить, дерзить – что, конечно, частности;
тут про тотальный выход из-под контроля
(в том числе, родительского). Точнее, про первый шаг. В превращении Лизы в Отчаянную Жамбалова цитирует другой свой спектакль, грандиозную «Калечину-Малечину» (здесь рецензия после первого просмотра, здесь дополнение после встречи с «Калечиной» на театральном фестивале) – для тех, кто видел оба, это крепкий мост между двумя историями взросления и освобождения.
В мемуарах Водовозовой оно набирает ускорение с приходом в школу прогрессивных педагогов – Ушинского (Илья Барабошкин или Семён Шестаков) и Водовозова (этот герой Александра Трачевского – будущий муж Лизы – как инкарнация крепостного Васьки, которым девушка увлекалась в прежней, помещичьей жизни). До их появления преподавание благородным девицам было, мягко говоря, своеобразным: книжки тут носили на голове для осанки, но не для чтения.
